13:17 

Open your eyes, Dean. And let's go take a howl at that moon

Dark_Light
Оксфорды, не броги (с.)
Тут нужно молчать и читать.
После "Я ненавижу тебя, любовь моя" (infernalj2andstaff.diary.ru/p204848797.htm), который скрутил меня и не отпускал, заставил вожделенно снова и снова перебирать слова и испытывать страсть, я влюблялась в каждую работу Аштеред. Но вот это вот жадное, голодное, когда невозможно оторваться, когда живешь в каждом слове, беспредельное, особенное для меня, даже не по смыслу, а магией слов, совершенной, живой, очень личной для тех, кто читает - такое, как вот это - мне подарили только сейчас. Из глубины веков, из сегодняшнего дня - спасибо :heart: :heart: :heart:

05.08.2017 в 18:10
Пишет Аштеред:
Очень редко читаю фанфики "в процессе". Почти никогда не выкладываю недописанные тексты. В данном случае уже некоторое время есть настойчивое ощущение, что я не вправе оставить эту историю в нигде.
Не уверена, что она будет дописана, и не уверена, что она будет не дописана.

Open your eyes, Dean. And let's go take a howl at that moon.
Статус: в процессе
Автор: Аштеред
Жанр: славянское фэнтази
Размер: первая глава, 4 тысячи слов.
От автора: Ю. Никитин и М. Семенова.

Зимний солнцеворот на лето, да только, видно, не дождаться его. И ягоды ненавистные, как кровь на снегу, там, у столбов, молодая кровь, шестнадцать весен всего.
Яр стоял прямее того столба, в самом первом кольце толпы, чуял спиной взгляды родичей, смотрел изо всех сил вперед, не отводил глаз. До скулежа сопливого волчонка тянуло снять поршни, рвануть к трем черным вековым исполинам с истертыми временем, резными волчьими мордами наверху, туда, где стояли в ряд четверо, ждали своей участи, упасть перед Динном на колени в слякотный, истаявший от костров снег, обуть, чтоб не мерзли босые ноги. Как будто он чувствует сейчас холод, как будто примет неуклюжую заботу.
Ранн коротко вскрикнул, когда раскаленное тавро коснулось груди, и тут же стиснул зубы, не дернулся, не отшатнулся. На глазах выступили злые стыдные слезы – не вынес достойно оказанной чести. Последнее испытание, дальше – даже если лес-отец их не отпустит, не вернет – ушедшие все равно будут почитаться воинами, охотниками, мужчинами.
Яру плевать, кем будет считаться Динн, если не вернется. Только Динн – вернется. В свои слишком быстро наступившие шестнадцать он один из лучших охотников, сильнейший воин, что бы там Берислав себе ни думал. Вот уж кто поглядывал на тавро чуть не с вожделением. Яр едва не поморщился, скользнув взглядом по рослому, плечистому, похожему на бера Бериславу, на голову выше что Ранна, что Динна и Дарёна, между которыми стоял монолитным изваянием. Явно близкий родственник не Предку, но дубу, из которого идол Предку вытесан.
Ягоды, ягоды эти, всю поляну расцветившие, травы, в кострах сгоревшие, голова уже кругом от дыма, от смолкших, наконец, барабанов: заглавному действу почтительное безмолвие – умирают четверо юношей, рождаются мужчины, стая становится крепче. Стая. Яру казалось, он вот-вот свалится в снег, не сможет, не вынесет черных кровоподтеков по белому, сильному, полуобнаженному телу, разбитых искусанных губ, чертова раскаленного прута в руках волхва, экстатического удовольствия и глухого рычания заклейменного Берислава.
«Дурак ты, Славко», - сказал бы Динн беззлобно, но Динн не смотрел ни на Берислава, ни на волхва. К босой грязной ноге в талом снегу и копоти, к худой круглой косточке под сводом стопы прилипла сбоку сухая былинка прошлогодней травы: поляна усыпана полынью, калиной и живородом. Смерть и рождение, Ящер с Навью побери их ритуалы. Яр не сможет, не сможет, они не вынесут! Травник молча подходит к Дину, клыкастая волчья улыбка обнажает острые белые зубы, рассеченная кожа на запекшихся коркой губах расходится, и по подбородку ползет алая капля. Но Динн лишь ухмыляется шире. Это – для них, тех, кто вокруг, потому что смотрит он только на брата. Янтарно-зеленые глаза серьезны и ласковы, лихая удаль – всем остальным.
«Почти кончено, Ярко, чуть-чуть еще потерпи».
Вот только Яр знает, что ничего не кончено. Пальцы судорожно комкают рубаху на груди, находят под тканью, под ликами Рода и Волка, что поверх, снаружи, на виду, под плотной, ношеной братом материей маленький деревянный оберег – у самой кожи, подальше от взглядов. Яр носит его под слоями одежды, рогатого доброго бога, которого выдумал Динн. Мышцы нервно, сухо подрагивают. Он молил бы Рода, если бы верил в него, но он молит Динна, сам не зная, о чем. Чтобы выстоял? Уж если вытерпеть пытку смог Ранн, Динн не заметит вовсе. Чтоб увернулся от проклятого прута и бросился прочь? Куда? В позор и смерть? Яр ловит на себе тяжелый взгляд Лютовира. Пронзительных черных глаз вождя почти не видно из-под кустистых седых бровей, и разве не должен он пристальнее следить за посвящением, особенно когда подошел черед старшего сына его предшественника, сгоревшего почти двенадцать весен назад, но явно все еще слишком живого для Лютовира. Яру плевать, что подумает вождь, он комкает в кулаке оберег и не сводит глаз с Динна, не заметил бы и Мару, явившуюся про его шкуру, не то что Лютовира и косых испытующих взглядов со всех сторон. Странные, что ни говори, у Коршуна с Мирой остались сироты, не по Покону живут, хоть и по Правде, а всё как-то выживают. Что-то из одичалых щенят вырастет…
Динн не вздрогнул, когда на груди, под левой ключицей расцвел с шипением огненный знак, он крепко держал Яра, не пускал ближе, остерегал. Звезда в кольце пламени, честь, мужество, равная доля добычи, право взять жену, уважение и почет. Мука, невозможная же мука. Убери от него, наконец, свою священную кочергу, трухлявый ты пень, и засунь себе куда воображения хватит.
Яру почудился запах горелой плоти, горло скрутило в узел. Казалось, эти несколько мгновений не прекратятся вовсе, но волхв отвел пылающий металл от вспухшей, побагровевшей кожи, и из Яра словно вынули хребет. С усилием он начал дышать, не имея права на слабость. Ожог разлил по груди Динна уродливую нездоровую красноту. Ровный, даже красивый, несмываемый отпечаток проявится позже, сейчас – открытая воспаленная рана, горящая болью. Яру плевать на правила, Яру плевать на Динна, который наверняка не озаботится даже повязкой, когда всё, наконец, закончится, так и напялит рубаху прямо на ожог. Ничего, Яр умеет брать зубами за горло, а мазь из студеницы и липового цвета уже пару дней как готова. Только бы… Только бы было, кого ею выхаживать.
Он понял, что не видел и не слышал, как прошел своё испытание огнём Дарён. Яр вынырнул на поверхность, замечая, какая плотная скопилась над чащей тишина, будто даже ветер в кронах затаил дыхание. Лютовир молча кивнул напряженно застывшим на месте парням, и Яр увидел, как золотой поглощает зеленый, разрастаясь в глазах Динна до огненно-оранжевого. Он уже не раз видел это, но всё равно не мог оторвать прикипевшего взгляда. Тело брата выгнулось, будто сломалось, и через секунду четыре серые тени мелькнули по белому, запятнанному кровью и гарью снегу, без звука исчезли среди черных деревьев.
«Верни мне его, батюшка-лес», - мысленно прошептал Яр, сжимая в кулаке амулет. «Иначе пожалеешь» он сглотнул комом в горле.
Звуки возвращались на поляну сдержанными, выжидающими. Четыре семьи не сомкнут до рассвета глаз. Вернее, три семьи и он, Яр.
Люди расходились по своим домам и делам, но в обычную колею жизнь вернется только к утру. Или позже, как повезет. Когда в стаю вернутся четверо молодых волков. Если вернутся. Если смогут найти в себе достаточно сил, привязанности, упрямства, чтоб победить влюбленного в волю и лес зверя.
Яр знал, что Динн вернется домой, так же крепко, как свое имя. Крепче – его. Яр боялся, как не боялся прежде.
«Может, если бы Береника… Если бы Динн с Береникой… Если бы семья»…
Запинающиеся мысли прервал знакомый задорный голос, перебивший на полуслове панику Яра прямо из воспоминаний: «Брось ты, Ярко, - отмахивался Динн. – Я с ней разок-другой к Ручью прогуляюсь, а через пару лет семеро волчат по лавкам. Ты ж взвоешь и в лес от меня удерешь. Нет уж». – Смеялся-скалился.
А Яр успокаивался, смирял желание вгрызться клыками – удручающе человеческими клыками – в красивое лицо Береники, обвешанной цацками в несколько рядов и однозначно уже спланировавшей, как будут звать каждого из их с Динном семерых волчат. Брр.
-Светояр. – На плечо опустилась тяжелая, как кряжистый дубовый корень, длань Лютовира. – Он должен обернуться человеком. Ты откроешь дверь не раньше, чем он позовет тебя по имени.
-Мы чтим Покон, вождь. – Сквозь зубы выцедил Яр.
Ага, как же. Динн будет скулить от боли и слабости на пороге, не в силах заставить себя обернуться, всё ещё во власти леса, измученный и несчастный, раздираемый надвое людской и звериной природой, а Яр будет дожидаться у запертой двери, пока его позовут по имени, конечно.
-Уверен в этом. – Спокойно ответил Лютовир, уверенный совершенно в другом. Иначе не стал бы унижать напоминанием исконно ясного.
С другой стороны, это вполне могло сойти за отеческое участие в судьбе детей, потерявших родителей. Уже не детей. Отныне Динн взрослый, к прискорбию Лютовира. Взрослый воин стаи, сын вожака, с честью вынесший все до единого испытания. И удравший в лес, храни его Великий Волк. Яр невольно оглянулся на деревья, под которыми сгущалась долгая зимняя ночь.
-А что, Ярко, поможешь старику лыжи сладить? – На плечо снова опустилась ладонь, сильная, уверенная, бережная, знакомая, совсем не старческая и уж точно не похожая на медвежью лапу Лютовира.
-Дедушка Гром… - Просительно начал Яр, готовый мастерить лыжи, готовить дрова или собственноручно выложить старому Грому новую печь в любой другой вечер, кроме сегодняшнего. Ему бы домой.
Но, встретив пытливый, зоркий, всепонимающий взгляд, Яр вздыхает. Гром видит его насквозь, и никакие лыжи седому богатырю не нужны, ему нужно отвлечь Яра от Яра. Что ж, он знает: до утра всё одно мерить шагами углы, раньше рассвета никто не придет. Порой волки возвращались к ночи, случалось, – через несколько ночей. К успевшей выплакать глаза родне. Иногда – не возвращались.
Яр не будет в это верить. Он в состоянии попытаться использовать следующие несколько часов с толком. Динн расцеловал бы Грома в обе морщинистые коричневые щеки, Яр точно знает.
-Только я… Мне… - Слова неожиданно упрямились. – Мне… домой надо. К рассвету.
-К рассвету, орлёнок, - вздыхает Гром, - к рассвету. Знобушка моя пирогов напекла, вот что.
Пироги тетки Знобы – объеденье. Наверное. Во всяком случае, именно так и сказал Яр, благодаря хозяйку за угощение. К тому же еще ни разу ее стряпня не вызывала ни у кого во всей веси ничего, кроме восторгов. Ну, и в случае большухи Руты – зависти.
Густой наваристый суп пах не менее одуряюще, но Яру не хотелось, чтоб добрая еда оказалась его стараниями на снегу. Под явственно ощутимое неодобрение Знобы, убежденной, сколько он себя помнил, что коршуновы волчата вопиюще худы и недостаточно розовощеки, Яр с усилием проглотил пару ложек. Зноба лишь покачала головой, недовольно поджала губы и принялась собирать со стола, но ничего не сказала. Яр был потрясен до глубины души.
Про лыжи никто не вспомнил, даже спящей на печи Яшке, укутанной до самого носа в рыжий пушистый хвост, было понятно, что с этим тонким ремеслом Яр сегодня не справится. Пальцы ловко заплетали лыко в будущий бок корзинки, думать для этого не обязательно, привычные руки справлялись сами. Огонь тихонько шептал в печи, и, вставая подкинуть в устье поленьев, Яр мимоходом отметил, что надо бы не забыть притащить ольхи, дело ли – сварливой сосной топить. Хотя ему-то сосновое пламя как раз нравилось – веселое, высокое, неистовое. И Динну нравилось, Яр знал, хоть тот и не признавался, вбил себе в башку, что какое-никакое подобие родительской рассудительности обязан брату обеспечить. Однако, не сговариваясь, ароматных и ярых хвойных дров всегда готовили не меньше, чем березы, ольхи и дуба. Но достославному Грому сосной топить не по почету. Надо принести, да.
Ясмин скатилась по лесенке пышущим морозом, ясноглазым колобком, стряхнула на лавку кожушок с шапкой, схватила со стола пирог, нырнув рукой под полотенце, откусила, домчалась поочередно до бабушки, деда, Яра и Яшки и всех звонко поцеловала, не выпуская из рук пирога. Возмущенная Яшка подняла сонную морду, недовольно всех оглядела, лизнула хвост и снова уложила голову на лапы. Не было ни малейшего шанса не угадать, почему именно сегодня Ясмин отпросилась на ночь глядя в гости. Яр негромко вздохнул. Если прямо сейчас она развернет перед ним собственноручно расшитую бисером рубаху с обережной красной вязью и, смущаясь, попросит передать Динну, он даже не удивится. Да есть ли в этом мире женщины старше трех весен и моложе тетки Знобы, не влюбленные в его брата!
Но обошлось, пока что Ясмин лишь поглядывала искоса хитроватым, синим, как небо, взглядом и аккуратно снимала стружку с древков стрел длинными ровными завитками – загляденье. Огонёк-девчонка. И с прялкой, и с луком управляется одинаково споро, в любую драку вперед мальчишек лезет. Не чета Беренике, та только и может что самоцветным оплечьем перед Динном бряцать.
Динн.
Яр не успел себя одернуть, снова покосился на дверь. Ясмин, сидевшая на ступеньках у порога, перехватила взгляд, истолковала по-своему и, стряхнув с колен стружку, пересела поближе, к Яру на лавку.
Ну всё, рубашки не миновать.
-Ярушко, скажи, а Динн, он… не говорил тебе?... Ну, как вернется… Уж сговорил, поди, кого из девок? Беренику небось?
Двенадцати весен нет, а всё туда же.
-Ясмин, пойди-ка проверь кисель. – Подала голос Зноба, не поднимая головы от шитья.
Но даже Лютовир отправился бы проверять кисель, оглашавший всю хижу ягодными ароматами летнего леса, попроси его Зноба таким миролюбивым тоном.
-Ну баб!
Ох и бесстрашная же девка растет, вся в Грома.
-Ясмин. – Повторила Зноба, оторвавшись на этот раз от работы.
Яська без слов отложила нож и заготовку очередной стрелы, пошла к печи. Вообще-то, если бы не о Динне речь, дважды приглашать эту сластену приглядеть за киселем точно не пришлось бы.
Динн.
Ночь, неслышная, как зверь в снежной чаще, давила на крышу дома огромным морозным безмолвием. Подземок, утопленный вглубь на три четверти высоты, полнился уютным теплом, мерным разговором огня, сонным вздохом кошки, негромкой фразой, шорохом полотна на коленях Знобы, умело снующей по краю ткани иголкой. Яр никак не мог врасти в эти звуки, он был снаружи, простирался между деревьями туманной поземкой, полз холодом далеко за пределы веси, в живую темноту меж голых стволов, втягивал дрожащими крыльями носа стылый воздух, искал отзвук, след, намек. Прислонившись спиной к прогретым бревнам родных гостеприимных стен, заплетая, выглаживая пальцами корзину, он никогда еще, ни на одной, самой долгой и трудной охоте так не мерз.
Некуда рваться, Динну нет сейчас дела, у Грома Яр или через несколько от Грома окраинных жилищ – дома. Он далеко-далеко, он не помнит о доме. О Беренике, Яське и Громе. О Яре. Он не помнит о Динне. Он свободен.
Лента берёсты царапнула кожу, и Яр недоуменно воззрился на алую полоску поперек среднего и указательного пальца, потянул в рот. Гром, кроивший башмак такого крошечного размера, что явно на Яську, забрал у него недоплетенную корзину, отложил в сторону, сдавил ладонью плечо. У остроглазой Ясмин, никогда и ничего не упускавшей из виду, подозрительно дрогнули губы. Она сорвалась с места в вихре древесных опилок, схватила со стола кузовок пирогов, неловко сунула его Яру и скомканно пробормотала:
-Когда, ну… - Схватила кожух и опрометью вылетела за дверь, оставив на лавке шапку, а на ступеньках – десятка три идеально ровных будущих стрел.
«Когда он вернется» - без труда перевел Яр и поднял на Грома взгляд.
-Дедушка Гром, мне правда…
-Да, - вздохнул тот, поднимаясь, - пойдем.
Тетка Зноба вручила Яру горшок киселя и так мимолетно погладила по вихрастой макушке, что можно было бы решить, будто ему и вовсе почудилось. Тринадцатый год верзиле, какие уж тут нежности, но, видно, ночь сегодня была особенная, с отступившими прочь правилами.
Мороз попытался цапнуть за щеки, Яру было не до него, он вымерз весь, как дерево, которое уже погибло, мертво изнутри, хоть с виду и не поймешь. Яр не знал, погиб он или нет, это зависело не от него. Он оглянулся на лес.
Гром вышел на улицу следом, постоял у порога, глянул вверх. В переплетении крон зияла ясная чернота небес. Над весью в разрывах ветвей можно было увидеть звезды, в лесу – деревья в несколько поверхов, плотная кровля стережет вечный сумрак. Яр надеялся только, она не помеха взору Большого Волка.
Охрани его.
Охрани его.
-С великой силой дается великое горе, Яр. Твой брат вернется.
Он шел домой по дороге, с которой не сбился бы и с закрытыми глазами, прижимал к груди теплый горшок и аккуратно укутанный Знобой кузовок пирогов. Милая Яська, молочная сестренка. Динн считал ее совсем крохой, как, впрочем, и Яра, всегда поддавался на кулаках, а еще – считал сестрой, хоть сестрой она случилась только Яру.
Много весен назад надежный, высокий, наземный дом вождя объял свирепый пожар. Летней порой, когда за огнем в лесу следят пуще глаза. Ночью, наверняка похожей на эту – безмолвную, темную, тяжелую.
Может, Волк был голоден, а может, голоден до безрассудной жадности оказался кто-то другой, куда более земной и близкий, нежели Великий Пращур.
Коршун вынес детей на руках и бросился в рушащуюся пламенем избу за Мирой, да так и не вышел обратно.
Кто-то из мужчин племени, высыпавшего на улицу, попытался то ли взять Динна на руки, оттащить от горящего дома, то ли забрать у него младенца, но только четырехгодовалый малец отреагировал неожиданно – неуклюжим, но молниеносным выпадом. Неизвестно, как у него в руках оказался охотничий нож отца, но к волчонку, молчаливо вцепившемуся в брата, руки больше не тянули. Бабы попытались уговорить Динна, улестить, увести подальше от страшного зарева, из всполошенной толпы, но тот лишь дико косился на любого, кто к ним приближался, и шарахался в сторону, крепко держа Яра, который, рассказывали – может, врали – не плакал тоже, молча смотрел в огонь.
Ближе к утру, когда от дома вождя осталось лишь вспыхивающее угольями пожарище, к Динну подошел старик Гром. Он не пытался уговорить или силой увести детей прочь. Он сказал:
-Динн, твой брат умрет, если не накормить его молоком. У сына с невесткой на днях родилась дочь, молока хватит для двоих. Идем.
Динну рассказывали, как он, чуть повыше Громовой коленки, шел рядом со стариком в его дом с Яром и ножом в руках.
Крынка горячего киселя едва не осталась черепками на обледенелых ступенях, спускавшихся ко входу в хижу. Вот бы вышло веселье – дождаться брата на пороге с раскроенным затылком. Тогда наутро в племени точно не досчитались бы обоих. Яр толкнул дверь, злясь на себя за глупые мысли, маетные, дурные, не его. Решительно и грозно он всмотрелся в ночную зимнюю мглу, давая понять всем недобрым незримым наблюдателям, что никому не позволит присосаться к лакомым человеческим страхам и слабостям, захлопнул за собой дверь. Возвратится Динн, тогда и посмотрим, как посмеете приблизиться к дому, исчадия нави.
Он затеплил глиняный светильник, пожарче растопил печь, достал, привстав на цыпочки, с самой высокой полки закопченный горшок мази, лубяной короб с травами и укутанными в них полосами кипяченого, прокаленного солнцем и морозом, чистого полотна. Недостающее, пустое за грудиной скулило на одной ноте, напоминая протяжный волчий вой. «Великан будешь, Ярко», - улыбался Динн, глядя, как легко Яр снимает с верхней полки под самым волоковым узким оконцем свои травы, корешки и ягоды, толчет, как заправский волхв, осиновую кору с маслом и древесным углем в маленькой ступке, не то принюхиваясь, не то прислушиваясь к одному ему ведомому итогу. Уловить звучание токов земли, угадать согласное, верное сочетание, которое принесет исцеление от хвори или напротив – станет ядовитой опасностью, совсем не трудно, нужно лишь замереть и послушать, принять бегущие отовсюду ощущения мелодичной, красивой до слез, не безмолвной и не враждебной человеку жизни, торжествующей вокруг.
Динн посмеивался, отправлял полушутя в ученики к Рарху. Яр злился, дергал плечом:
-Наш Рарх боровик от мухомора не отличит, Динн. Все так могут, пойми же ты, просто слишком торопятся и вечно заняты, чтоб остановиться и послушать.
-Не все, Ярко, - отчего-то без улыбки и вдруг тревожно отвечал ему Динн. - Не все.
Яр качал головой. Уж Динну ли – плоть от плоти стихия – признавать себя глухим и слепым. Нетерпеливым и прыгучим, как купальское пламя, во все стороны разом – это да, кто бы спорил.
Яр обнаружил, что невидяще пялится в дверь, бесцельно ощупывая ладонью круглые гладкие бока бревен сруба, крепкие, покатые, проложенные мхом, с навечно вытопленной дымом сыростью, собственноручно выложенные Динном при деятельном, но тогда еще не очень полезном участии Яра. Впрочем, Динн всегда говорил «мы построили». Он действительно так считал, и от этого любая шаткая правда становилась несокрушимой истиной.
Яр снова сорвался с места, расточительно подкинул в печь еще дров, заглянул в котелок с наваристой мясной похлебкой убедиться, достаточно ли осталось, влез на полати, дотянулся и снял из-под свода огромного копченого гуся. Динн придет, наверно, голодным. Да.
Крохотный горшочек меда с залитой воском крышкой едва не вывернулся из ладоней, и Яр аккуратно поставил его на стол. Надо вкусно накормить сластену, как набегается вдоволь по лесу. Потому что может отпираться сколько хочет, но сластена он почище Яськи.
Устало опустившись на лавку, Яр провез по лицу ладонью. Этот день закончится только тогда, когда дом перестанет быть пустым и озадаченным, а Яр – бесцельно носиться по его периметру. Снаружи было изматывающе тихо. До позднего зимнего рассвета оставалась пара часов, под ребрами прочно сидела заноза.
Он встал, вытащил из сундука берову шкуру, привычно расстелил на лавке. Великий Род, да что же он делает… Стелет постель для того, кто мчится, припав быстрой тенью к земле, по пограничью миров, весь там, с лунными пятнами по меху, и совсем едва – здесь. Для того, чья самая древняя муть со дна души вспенилась бурно, забивая грудь ликующим рыком.
Яр влез в разобранную постель, укрылся до самого носа, глубоко вдохнул домашний, сухой и теплый запах шерсти. Он хорошо помнил, откуда взялся суровый диннов наказ ложиться только на полатях, никогда на лавке.
Сказано, Яр, не обсуждается.
Раньше – давно – они всегда засыпали голова к голове на угловом стыке широких, добротных пристенных лавок, как раз в красном углу. У них не было матери, что обшивала бы рубашки защитным алым узорочьем, не было отца, чьим надежным словом стоял бы дом – они сами придумали себе обычаи-обереги и не страшились щеголять в полотняных некрашеных рубахах без единого отгоняющего зло рисунка по вороту, рукавам и подолу. А безымянный бог на груди Яра, вырезанный Динном из честного дуба, носил корону-рога, какой не бывает ни у одного хищника, но уж хранил их пуще Волка. Такой же силой на двоих было и спать в красном углу темя к темени. Пока брат не прогнал.
Динну шел тринадцатый год, как Яру сейчас. Стояла глухая зимняя ночь, хоть и не такая непроглядно долгая, как нынешняя. Яр проснулся от близкого взгляда. Света в хиже было только от печки, но янтарные глаза горели ярче. На лавке, придавив теплую шкуру-покрывало тяжелыми лапами, стоял огромный волк. Динн возвышался над ним, влажные ноздри чутко трепетали. От восторга и ужаса Яр забыл, как дышать, только жадно смотрел во все глаза, замерев под одеялом и Динном, как окруженный кольцом стаи, парализованный смертельным страхом щенок. Но чувство, похожее на страх, страхом не было.
Внимательно прислушиваясь к запаху и еще чему-то неведомому, Динн наклонил голову ближе, едва не касаясь лица. Яр почувствовал его горячее торопливое дыхание. От него не пахло звериным смрадом, этот зверь еще ни разу не пробовал живой добычи, Яр точно знал, что на ужин у этого волка была отменная, сдобренная салом каша, которую он сам и приготовил. Осторожно пошевелившись, он медленно потянулся ладонью к узкой гладкой морде, но волк отпрянул рывком, резким судорожным движением метнулся в сторону, и, не успел встревоженный Яр вскочить следом, как Динн, скорчившийся на полу у самой стены, голый и задыхающийся, поднял тяжелую голову и прохрипел:
-Ты будешь спать на полатях, Яр. – Он дышал так, будто полдня без остановки бежал по лесу.
-Динн, я не…
-Ты спишь на полатях, Яр. Всё.
Динн испугался тогда сильнее, за двоих, потому как Яр точно знал, что в безопасности. Не знал Динн. А когда он боялся за брата, мозги ему отказывали напрочь, спорить бесполезно, так что последние несколько весен Яр послушно спал на полатях, будто бы Динн туда не доберется, если внезапно надумает перегрызть горло.
Он укутался еще плотнее, запустил пальцы в шерсть. Вот бы окунуть их в другую шерсть, живую.
Забыться не выходило. Мучительно медленное время скручивало внутренности тошнотой. Он снова сел, спустил ноги на пол, продолжая крепко впиваться пальцами в медвежью шкуру. И вдруг отчетливо понял, что ему надо быть не здесь. Это очередная ошибка, вкравшаяся в устои племени. Он должен быть не здесь, запертый в бесполезном и беспомощном ожидании.
Додумать мысль, облечь в словесную четкую форму он не успел, заторможенно встал и шагнул к двери, неотрывно глядя вовне, за стены, треугольные крыши-сугробы домов стаи, за кромку деревьев. Он двинулся следом за внезапным открытием, за отчаянным стремлением, зацепившим рыболовный крюк под ребрами, медленно шагнул к лестнице, ведущей к двери, как вдруг споткнулся о тихий, едва различимый звук снаружи.
В горле царапнуло болью, Яр метнулся вперед, не вспомнив ни о предостережениях Лютовира, ни о том, что нужно ждать, пока всё волчье усмирит человек, вернет себя миру людей, пока позовет по имени, не вспомнил о том, что до рассвета еще далеко, что это никак не может быть Динн. Волчья ночь, рано, никто не возвращался прежде утра, не дозваться. Яр болел не настолько громко, Динн не мог, по всем законам не мог его услышать. Яр знал, что это Динн.
Он до крови содрал ноготь, ловя ускользающую дверную ручку, и почти вывалился за порог, не ощущая мороза, обдавшего белым парным холодом мокрые от слез щеки.
-Динн!... – Он не был уверен, позвал ли вслух, пробился ли крик сквозь сжатое спазмом горло, но Динн отозвался, разлепил тяжелые веки.
Он лежал на снегу, белый, белее инея, обнаженный, с ожогом на груди, с синяками по всему телу, с рваной раной в боку, которой не было, не было, не было, когда он уходил.
Динн слабо улыбнулся и, кажется, собрался потерять сознание.
-Яр.

-Сэмми!
-Что?! – Крупно вздрогнув, Сэм подскочил и, дико озираясь, обнаружил, что сидит в постели, потный и задыхающийся.
-Ты метался и плакал. – Слишком тихо и слишком серьезно ответил Дин, продолжая пристально в него вглядываться.
Сэм понял, что лицо действительно мокрое, и очумело провез по глазам ладонью. Заметил, что сдавливает занемевшими пальцами запястье Дина так, будто пытается выдавить из руки кости, и торопливо отпустил. Дыхание успокаивалось медленно.
Дин рискнул отодвинуться, осторожно присел на соседнюю кровать, не менее осторожно спросил:
-Кошмары?
-Нет. Да… Не знаю. – Еще и зуб на зуб не попадает, блестяще.
Сэм взлохматил волосы, с трудом выбираясь из сна. Он украдкой покосился на Дина, воровато оглядел с головы до ног, но не обнаружил никаких ран, крови, ледяной белой кожи и разметавшихся по снегу, запятнанному красным, спутанных длинных волос. У Дина сроду не бывало стрижки длиннее пары-тройки дюймов.
-Надо Бобби. – Хрипло постановил Сэм.
Дин молча протянул телефон.
Не желая пугать хороших людей загнанным сипением, Сэм прочистил горло. Трубку взяли на середине второго гудка.
-Слушаю.
-Как ты относишься к восточным теориям реинкарнации?
-Я ничего не исключаю. – Дипломатично отозвался Бобби, похрустывая чем-то, по звуку напоминающим чипсы. – А что?
-Так, ерунда. Еще вопрос. Где ты взял амулет, который носит Дин?
-Хм… - Трубка выдала размышлительно-озадаченный звук. – Хоть убей, не помню, Сэм. У вас там всё нормально, а то у тебя что-то голос больно спокойный?
-Да, Бобби, порядок, спасибо. Если вспомнишь про амулет, позвони нам, ладно?
Сэм отложил телефон. Руки всё еще подрагивали, но не было никакой головной боли, непременно сопровождавшей видения. Видения смерти. Слава же небу, нынешнее видение не закончилось ничьей смертью, иначе существовала вероятность не проснуться.
На всякий случай Сэм еще раз цепко оглядел брата. Тот был вполне здоров, только смотрел слишком пристально.
-Честное слово, я в норме. – Сэм выдавил не очень убедительную улыбку. – Уже почти. – Противную вязкую ломоту хотелось смыть с себя горячим душем. Он принялся выпутываться из простыни, раскаленные пятки возликовали от встречи с прохладным линолеумом.
Дин сделал вид, что поверил, кивнул. Поднялся с кровати, отошел к столу, сунул нос в пакет с сабвэевским логотипом. Ничего себе, успел сгонять за завтраком. Не в свою очередь!
Аромат выпечки разбудил бы и мертвого, но Сэм уловил его только сейчас. Чувствительность, похоже, возвращалась не сразу. Он был весь мокрый, в распахнутое настежь окно било лето, но не так-то просто оказалось стряхнуть с себя, отодвинуть подальше ледяную зиму и образ беспомощно свесившейся на ступени светловолосой головы.
-Что снилось? – Дин стоял к нему вполоборота и самозабвенно обнюхивал пакет.
Сэм вздохнул. Дин, мастер маскировки, целеустремленно не волновался за него. С изощренностью и профессионализмом младенца.
-Снилось, что полторы тысячи лет назад мы были, Дин, с тобой оборотнями.
Отложив, наконец, пакет, Динн странно на Сэма взглянул.
-Интересно. – Бесстрастно прокомментировал он. – В Канзасе четыре трупа за пять дней. С вырванным сердцем.

URL записи

@темы: Фанфикшн, Сэм Винчестер, Славянское фэнтази, Славяне, Сверхъестественное, СПН, Реинкарнация, Дин Винчестер, Аштеред

URL
Комментарии
2017-08-08 в 16:26 

Аштеред
Dark_Light, ох, солнце.
Подбирать слова, чтобы не опошлить чувство, которое они выражают, всегда так трудно, когда пытаешься выразить теплое-теплое ощущение благодарности: спасибо тебе за твои звенящие искренностью эмоции! :heart::heart::heart:
И за рек на недописанное, конечно, тоже. это вдвойне лестно.
:heart::heart::heart:

2017-08-08 в 16:39 

Dark_Light
Оксфорды, не броги (с.)
Аштеред, Подбирать слова ... всегда так трудно Вот и хорошо, вот и не надо подбирать. Ты уже насобирала их столько, драгоценных и красивых, что сейчас можно и не говорить ничего :kiss:
:gh: :heart: :heart: :heart: :squeeze: :bigkiss:

URL
2017-08-09 в 09:24 

Аштеред
Dark_Light, солнечный ты луч. :squeeze:

2017-08-09 в 11:37 

Dark_Light
Оксфорды, не броги (с.)
URL
2017-08-10 в 18:02 

Катэри
et cela aussi passera
интересно и необычно... какие-то очень сложные эмоции у меня. я бы прочитала еще что-нибудь. :)

2017-08-10 в 18:39 

Dark_Light
Оксфорды, не броги (с.)
Катэри, :kiss: У нее разное есть. Тебе какое?)

URL
2017-08-11 в 13:31 

Катэри
et cela aussi passera
Dark_Light, романтичное и позитивное :lalala:

2017-08-11 в 13:55 

Dark_Light
Оксфорды, не броги (с.)
Катэри, :kiss: есть одна волшебная вещь, очень романтическая и очень позитивная. Но спойлер :laugh:

URL
2017-08-11 в 15:45 

Катэри
et cela aussi passera
Dark_Light, я люблю сказки, я же сама пытаюсь написать сказку, в первую очередь для себя.)) как-то помню у одной писательницы прочитала, что она начала писать книги, потому что не могла найти то, что ей бы интересно было читать.))
попробую попозжее. мне главное, чтобы это было позитивно, без мрачных подтекстов и всякой чернухи.)

2017-08-11 в 16:11 

Dark_Light
Оксфорды, не броги (с.)
Катэри, начала писать книги, потому что не могла найти то, что ей бы интересно было читать:vo::vo::vo: наверное, многие так :)
позитивно, без мрачных подтекстов и всякой чернухи :yes:

URL
2017-08-11 в 19:24 

Катэри
et cela aussi passera
Dark_Light, это замурчательно :nechto::gh3:

2017-08-11 в 20:02 

Dark_Light
Оксфорды, не броги (с.)
Катэри, прочитала?) :kiss: :ura: :squeeze:

URL
2017-08-11 в 20:44 

Катэри
et cela aussi passera
Dark_Light, пока еще нет, боюсь сбить вдохновение, но обязательно прочитаю. :kiss:

2017-08-11 в 21:01 

Dark_Light
Оксфорды, не броги (с.)
URL
2017-08-12 в 08:16 

Катэри
et cela aussi passera
   

Men's sunshine and love

главная