Dark_Light
Капитан, капитан, улыбнитесь, ведь улыбка - это флаг корабля! Капитан, капитан, подтянитесь - только смелым покоряются моря! (с.)
Впечатлило...
04.11.2012 в 20:26
Пишет dbs:
Мы будем счастливы теперь
Название: Мы будем счастливы теперь
Автор: dbs
Фандом: ппх
Пейринг: Ургант/Светлаков
Рейтинг: R
Размер: ~ 7000 слов
Дисклеймер: не мое
Предупреждение: типично – ООС, недо-нц, медленное движение по кругу.
Примечание: оно рождалось в муках. Странно, что вообще родилось.
P.S. для aelite. В благодарность за Петра Алексеевича.

И где-то хлопнет дверь.
И дрогнут провода.
«Привет!»
Мы будем счастливы теперь
И навсегда.

Сплин «Романс»


Здесь было тесно и практически нечем дышать. Именно поэтому отсюда хотелось убраться, причем, как можно скорее.
Дерьмовый клуб. Пафосный и безвкусный. Как и многочисленная публика, циркулирующая между двумя смежными залами неторопливым пестреющим потоком. Гул голосов перебивал даже самый мощный бит, поднимался к потолку и накрывал их с головой. Вязкая атмосфера вседозволенности, превосходства и самолюбования – он был здесь своим. И от этого хотелось блевать.
А еще лучше – пить. Только вот Ургант не пил. Потому что – не здесь. Не то время и не то место. Он обязательно напьется. Как-нибудь потом.
Кто-то подошел сзади и обнял его со спины. Уже не важно – кто. Уже ничего не важно. Их здесь сотни. И все они на одно лицо. Время вообще смывало любые различия, стирало границы и упрощало восприятие. Становилось не хорошо – просто безразлично. Оказывается, привыкаешь ко всему, и однажды перестаешь удивляться. На это просто не остается сил.
Ему задавали вопросы – он отвечал. Шутили – смеялся. Протягивали руку – пожимал. Не говорил и не улыбался – не мог. Жадно пил ледяную воду не отходя от бара, и курил, кидая пепел себе под ноги.
Кажется, давно пора было сесть в машину и поехать наконец домой. Но что-то останавливало, что-то цепляло и не давало сдвинуться с места, удерживая в состоянии странного ожидания, тревожно проворачивающегося внутри.
Ургант сделал последнюю затяжку и залпом осушил бокал. Все попытки понять, что же он здесь делает, предсказуемо осыпались прахом. Кивнув бармену, он проигнорировал заданный кем-то вопрос и вместе со счетом пододвинул парню с живым загорелым лицом пять сотенных купюр, поймав взгляд, коротко прошедшийся по нему со сдержанным удивлением.
Стоило взять у него номер. Или оставить свой. Потому что интерес, зарождавшийся в чуть прищуренных глазах, был однозначным ответом на всю череду бессмысленных вопросов, которые не принято задавать вслух.
Да, малыш, это было бы весело. Ты и представить себе не можешь насколько.
Наглый, самоуверенный, хищный пацан, он любил таких. С острым запахом, который щекотал ноздри, и претензией на собственный стиль. Они умели обходиться без восторженных взглядов, лишних слов и глупых надежд на следующий звонок. А Ургант привык удалять их номера сразу, как только заводил двигатель и щелкал зажигалкой. Лица не запоминал никогда.
Усмехнувшись, он только медленно покачал головой. Не в этот раз. Может быть, в следующий. Скорее всего, никогда. Забрал со стойки пачку сигарет, спрятав ее в карман, и развернулся, автоматически бросая взгляд на беснующуюся толпу, подсвеченную яркими вспышками стробоскопов.
Но остановился, споткнувшись на первом шаге…
…Светлый стоял в нескольких метрах от него, рядом с массивными столиками, в окружении незнакомой компании в дорогих костюмах. Он расслабленно улыбался, одну руку привычно засунув в карман узких брюк, а другой опираясь на высокую спинку кресла.
Странно, но теперь он вписывался сюда почти естественно. Он был здесь своим и чувствовал себя расковано, свободно, как рыба чувствует себя в воде. А раньше презирал места, подобные этому. Всей свой широкой русской душой, все еще незамаранной, абсолютно чистой даже спустя столько лет.
Не все в этом мире остается неизменным. Прописная истина, давно выученная наизусть.
Светлый не видел его. Просто не смотрел по сторонам. Он сосредоточен был на собеседнике и, в отличие от большинства, не блуждал скучающим взглядом по безликой толпе. Он внимательно слушал. И всегда пытался понять. Даже тогда, когда не мог принять – все равно пытался.
А потом вдруг безошибочно поймал его взгляд, словно кожей почувствовал, замер на одно короткое, почти неразличимое мгновение, выдал привычный прищур и, коротко улыбнувшись, вскинул руку в приветственном жесте.
Ургант не ответил на улыбку. Просто не мог. Но первым шагнул навстречу.
Светлый что-то сказал стоящему рядом мужчине и, не дожидаясь ответа, снова развернулся к нему, в несколько шагов преодолев разделяющее их расстояние. Он не произнес ни слова – протянул ладонь. Хотя Ургант навряд ли разобрал бы сейчас даже намек на звук – музыка на мгновение стихла и взорвалась вновь.
А он снова отчетливо ощутил напряжение, тугим узлом закручивающееся вокруг них. Что-то непроизносимое, но ощутимое физически. Месяц? Два? Чертовски долго. А он до сих пор не мог найти хоть сколько-нибудь логичное объяснение той брошенной нечаянно фразе – резкой, глупой и абсолютно несмешной. Светлый тогда только кивнул, выдав кривую, сломанную улыбку. И все полетело к чертям.
Все, что когда-то началось – заканчивается. Это естественный ход вещей. Просто заканчивается по-разному. И не всегда так, как мы хотим. И тогда, когда мы хотим. Выбор? Нет. Иногда – череда случайностей, приводящих к определенному итогу. Иногда – осознанные ошибки, сделанные вопреки здравому смыслу, логике и собственному желанию. Это есть в каждом из нас. Стремление к противоречию, противопоставлению, низвержению. Нигилизм как защитная реакция. Неважно – от кого или чего. Скорее, от самого себя. Разрушить легко. Восстановить – практически невозможно.
Сейчас Ургант признавал свою вину. Наверное, впервые в жизни. Хотя все когда-то бывает в первый раз.
Но это мало помогало.
Тогда что-то сломалось между ними, а он не заметил. Хотя должен был. Был обязан. Но не успел, в один прекрасный момент осознав: он просрал все, что у них когда-то было. Наверное, то самое «они». Естественное как воздух. Живое, легкое. Блядь, настоящее.
Шутки стали натянутыми, подколки – злыми, разговоры – короткими, тяжелыми, наигранными до тошноты. Может быть, именно поэтому они перестали разговаривать совсем. Так было проще. Бежать от проблемы, слепо глядя по сторонам.
Он горел на работе, выкладываясь по полной, на износ. До максимума довел количество трудочасов в сутки, практически не появлялся дома, урывками виделся с женой, на бегу пил остывший кофе, часами разговаривал с Познером, устроившись в излюбленном кожаном кресле, и упрямо забивал поток мыслей все усиливающейся громкостью hi-end.
Он изо всех сил пытался не думать и не чувствовать – выровнять дыхание и укрепить пошатнувшиеся опоры, надеясь, что в один прекрасный момент все закончится само собой. Однажды он проснется и снова почувствует себя здоровым. Почувствует себя живым. Вот только похмелье еще никогда не способствовало хорошему самочувствию. А значит, с каждым днем становилось только хуже. И не помогало уже ничего.
Странно, но излишний драматизм – это вообще не его. Легкость восприятия – так его учил отец. Никакого самокопания и рефлексии. У него элементарно не было на это времени. Сейчас времени было еще меньше, чем обычно. Но он никак не мог войти в привычную колею, несмотря на то, что пытался изо всех сил.
А потом Ургант сдался. Наверное, просто устал. Достал из кармана телефон и набрал выученный наизусть номер, сжимая руль одной рукой.
Восемь гудков. Не то чтобы он считал. Нет, он считал. Так было проще – не пытаться найти оправдание, которого в любом случае не было.
Эфир ожил на девятом хриплым выдохом:
- Да…
Оказывается, Урганту нечего было сказать. Оказывается, он и не хотел ничего говорить. Ему было достаточно этой тишины между ними. Как раньше – одной на двоих. Потому что она всегда была самодостаточна, целостна, правильна.
- Сейчас четыре утра, Вань, - тихо сообщил Светлый спустя какое-то время. – Ты позвонил, чтобы молчать?
- Не знаю, - честно признался он и показал правый поворот новенькой Хонде, вслед за ним скользящей по пустым улицам, освещенным только грязным светом старых фонарей, и, припарковавшись, заглушил двигатель.
Теперь тишина между ними была практически абсолютной. Она перетекала по невидимым тоннелям проводов и из пустоты воссоздавала то, что он не имел права потерять.
Именно благодаря ей он отчетливо услышал глубокий вдох, за ним – шорох постельного белья и приглушенный звук выдвигаемого ящика.
- Где ты? – щелкнув зажигалкой, спросил Светлый. Не сложно было представить, как он откидывает голову, затылком прислоняется к стене и медленно выдыхает в темноту белесый дым.
Ургант обхватил руль и опустил лоб на кожаное покрытие, закрывая слезящиеся глаза. Усталость накатила волной. Двигаться не хотелось. Хотелось слушать чужое дыхание за несколько десятков миль и не думать больше ни о чем.
- Еще ночь, Сереж, - глухо проговорил он. – Не рано для первой сигареты?
- Уже утро, - коротко усмехнувшись, поправил Светлый и повторил, скидывая даже намек на беззаботный тон: - И все-таки, где?
Ургант автоматически выдал улыбку и ответил просто:
- Щукино.
- В порядке?
Вот теперь он не сдержал удивленного смешка.
- Думаешь, мы вели бы этот разговор, будь я в ментовке?
- Нет? – предусмотрительно уточнил Светлый.
- Нет, - заверил он.
Светлаков глубоко затянулся. Треск тлеющей сигареты едва слышно прошил эфир.
- Тогда что ты забыл в Щукино в четыре утра? – негромко спросил он.
Ургант выпрямился и, глядя на проносящиеся мимо автомобили, оставляющие после себя только смазанные отсветы задних габаритов, медленно проговорил:
- Я дурак, Светлый.
- Это чистосердечное признание? – устало, без намека на шутку.
- Гребаная констатация, – он горячим лбом прислонился к стеклу и с силой зажмурился, прошептав: – Я все проебал…
- Например? – тихо, почти отстраненно.
- Все, - повторил он. – Тебя, - добавил без эмоций.
Светлый молчал. Он слышал только глубокое дыхание и, где-то на заднем фоне, шум огромного города из открытого настежь окна. Почему-то он точно знал – именно настежь.
- Ты пьян? – донеслось словно издалека.
- Это допрос?
- Нет, Ургант, - выдохнул он. – И, выражаясь твоим языком, единственное, что ты проебал – это сегодняшняя ночь. Больше ничего. Хорошо?
Он не знал, что сказать. Бывают и такие моменты. Даже у него. Слабости есть у всех, и чем сильнее ты пытаешься от них избавиться, тем сильнее увязаешь.
У каждого своя трясина. У каждого свой ад.
- Вань…, - просто позвал Светлый. И все встало на свои места. Туда, где и должно было быть.
Он улыбнулся и проговорил, расслабленно откидываясь на сидении:
- Я здесь…
- Серьезно? – с мягкой насмешкой.
- Как всегда.
- Домой?
- Да, - отозвался рассеянно, всматриваясь в подсвеченную панель. 4:18… Он еще успеет поспать. Теперь – точно да.
- Тогда до завтра? – улыбка в хриплом голосе. – Позвонишь, как проснешься?
- Ответ очевиден? – Ургант скосил глаза вправо, на разбросанные по сидению листы вчерашнего сценария.
- Но невероятен, - протянул Светлый.
- Серьезно? – скопировал он.
- Нет, - короткой усмешкой. Мурашки затопили затылок и поползли вниз по позвоночнику. – Спокойной ночи?
Ургант глубоко вздохнул и поправил:
- Или доброго утра…
- Доброго, Вань, - произнес медленно, едва слышно и, прежде чем положить трубку, неожиданно добавил: - Прекращай выносить мне мозг, слышишь? И не думай ни о чем. Мы разберемся. Как всегда.
Казалось, короткие гудки заполнили весь салон. А он еще долго сидел, слепо глядя прямо перед собой.
Не изменилось ничего. Просто стало легче дышать.
А на следующий день он узнал о том, что Светлаков разводится. Из интернета. Из дешевой ленты новостей.
Прочитал статью на несколько раз, вглядываясь в знакомые еще со старых времен фотографии. Но не поверил. Улыбнулся – абсурд. Все это – абсурд. Сплетни, вздымающиеся до небес. Уже давно – неотъемлемая часть их показной жизни.
Одно «но» - Гарик не мог врать. Ему – никогда. Только негромко хмыкнул и проговорил: «Уверен был – ты первый узнал».
Да, первый. Из числа последних. Почетное место. Он мог бы им гордиться, если бы не хотел в кровь разбить собственный кулак. Вот только не о лицо – о стену.
Прошло три недели. Если быть до конца честным, он смутно помнил – как. Время то ускоряло свой ход, бежало мимо, сквозь него; то почти переставало двигаться – текло медленно и мучительно неизбежно.
А сейчас оно остановилось. Наверное, это и к лучшему. Ему нужно было перевести дыхание.
…Ургант вытащил из кармана сведенные пальцы и пожал протянутую ладонь.
- Отдыхаешь? – спросил он, снова пряча руку в узкий карман.
Светлый услышал вопреки всему. Неопределенно пожал плечами и дернул подбородком.
- Нет, - отчетливо проговорил он и, бросив напряженный взгляд за его плечо, предложил, с легкостью перебивая электронный бит: - Поднимемся?
Ургант должен был сказать – «пошел ты». Или хотя бы – «нет». Вместо этого он просто кивнул, перехватывая чей-то жадный взгляд, прожигающий их насквозь. За ним – еще один. Плевать. Ему давно было на них плевать. На каждого в отдельности и всем скопом вместе.
Он отвернулся и достал пачку, закуривая на ходу. Сквозь расступающуюся толпу пошел к широкой винтовой лестнице, не глядя по сторонам и не оборачиваясь назад.
Когда он толкнул от себя тяжелую дверь, в лицо ударил холодный воздух. Благословенная прохлада. Благословенная тишина.
На террасе было немноголюдно. Три человека у бассейна, пять-шесть – под тентом, еще несколько – справа у парапета. Охуенная удача. Как правило, здесь негде было даже плюнуть.
Ургант затянулся и кивком позвал официантку, направляясь к последнему столику в дальнем углу; сел, повернувшись к набережной, с которой привычно тянуло запахом тины, откинулся на плетеную спинку и пододвинул к себе пепельницу.
- Джим Бим. Черный, - бросил он вставшей у плеча девушке.
- Двойной? – она подалась ближе, хотя музыка здесь была всего лишь ненавязчивым фоном.
- Бутылку. И новую пачку, - он показал на стол, все еще вглядываясь в непроницаемое небо, подсвеченное тусклыми бликами.
И почувствовал, как она отвернулась, уточнив:
- Что-то еще?
- Эспрессо, - негромко произнес Светлый, устраиваясь напротив. – Можно? – уже ему, потянувшись к почти пустой пачке.
Ургант перевел на него взгляд и качнул головой, скидывая пепел.
Светлаков редко курил. В основном, когда нервничал или уставал, срываясь. Скуривал сигарету до фильтра, делая глубокие затяжки и подолгу задерживая в легких дым.
- Тяжелый день? – зачем-то спросил он, рассматривая внимательно, против своей воли, замечая детали и впитывая его целиком. Светлый джемпер; уложенный волос; модные часы с тонким циферблатом; длинные пальцы, сжимающие сигарету; задумчивый, погруженный в себя взгляд.
Интересно, если постоянно отгонять ненужные мысли, можно поверить в то, что все осталось как прежде? Или самовнушение – это не панацея. Всего лишь защитная реакция рассудка, который всеми силами пытается избежать мучительной агонии.
Принятие… Это самое сложное. Что там насчет пяти стадий? Он прошел их все, начиная с глупого отрицания. Говорят, до принятия доходят лишь два процента. Херовая статистика. Но чтобы осознать, нужно дойти до края. До самого края огромной пропасти. Тогда становится все равно. И ты, наконец, позволяешь увидеть себе исход.
Это уже есть. Изменить – невозможно, жалеть – бесполезно. Ты уже там – по уши в дерьме. Из которого не хочется выбираться.
- Тяжелая ночь, - наконец ответил Светлаков, закуривая. Он смотрел куда-то вбок и думал о чем-то своем.
- Она только началась, - Ургант затушил сигарету и проследил его взгляд. Он смотрел в никуда. В клубящуюся темноту, резко уходящую вниз.
Светлый усмехнулся и проговорил, опуская глаза:
- Но еще не закончилась.
- Работа?
Кивок. А пальцы с зажатой между ними сигаретой рассеянно выводят что-то на гладкой поверхности стола.
- Кто? – спросил Ургант, точно зная, что его поймут.
- Спонсоры, - отстраненно, все так же не глядя.
- И что спонсируют?
Светлаков вскинул на него уставший взгляд и поднес к губам сигарету.
- Похуй, - выдохнул он в сторону. – На самом деле, Вань, похуй. Уже никакой разницы, веришь?
Он верил. Потому что знал наверняка. Меняются суммы, суть всегда остается прежней. Главное – чтобы жрал народ. А народ жрет. Все, без исключения.
Но он больше не мог. И смысла не видел.
- Почему? – негромко, глаза в глаза. Никакого обвинения. Почти никакого вопроса. Сейчас – констатация факта. Всего лишь данность.
Светлый не отвел взгляда. Смотрел пристально, чуть прищурившись. Без намека на удивление, хотя понял сразу.
- Почему развелся или почему не сказал? – спокойно уточнил он, затягиваясь снова. Жадно и глубоко.
Ургант не ответил. Сзади послушались быстрые шаги, и на стол опустился поднос.
- Пожалуйста, - девушка аккуратно выставила кофе, бутылку виски и бокал со льдом. Последними на столешницу легли сигареты.
- Спасибо, - не глядя бросил Светлый, пододвигая к себе чашку.
Ургант взял бутылку и с силой отвернул крышку. Он чувствовал – еще немного и контроль полетит к чертям. Он просто сорвется и сделает что-нибудь непоправимое. Поэтому плеснул сразу на два пальца, с громким стуком отставляя бутылку. Но не успел… Светлый протянул руку и медленно отодвинул от него бокал, проговорив:
- Паршивая идея.
- Я спрашивал совета? – тихо, вскинув предупреждающий взгляд.
- Хочешь напиться – тогда без меня, - в тон ему, почти зло, не убирая руки.
- Тогда без тебя, - резко, сквозь зубы.
Бесконечное мгновение осознания, и Светлый улыбнулся. Как тогда – мертвой улыбкой. Снова принимая его выбор. Только на этот раз не кивнул – поднялся с дивана, доставая из заднего кармана сложенную пачку, и, бросив на стол пару купюр, шагнул вперед, даже не коснувшись взглядом.
…Он успел поднять руку в последний момент. Пальцы скользнули по мягкой ткани и крепко вцепились в ладонь.
Сердце билось где-то в горле, но он все-таки прошептал, сжимая с силой, пытаясь удержать:
- Останься....
Светлый замер. Он стоял неподвижно и не пытался вырвать руку. Он не смотрел на него и не говорил ни слова.
Пять секунд. Минуя все законы физики, они показались Урганту вечностью.
Медленный выдох, и тихое:
- Отпусти.
Он разжал пальцы сразу же, потому что не мог удержать его силой. Не имел права. Он все сделал сам. Как всегда…
Вопреки всему, Светлаков развернулся и снова опустился напротив.
Облегчение накрыло волной. Он сглотнул горькое и потянулся к пачке.
- Мне стоит попросить прощения? – хрипло спросил он, поднимая взгляд. Спасительный щелчок и первая затяжка. Пустая пачка с глухим стуком упала на бетонный пол.
- Или мне? – вопросом на вопрос. Никакого сарказма. Прямо и предельно серьезно.
Ургант физически ощущал на коже его взгляд – непривычно тяжелый, напряженный.
- Прости, - все-таки проговорил он. Просто существуют слова, которые должны быть произнесены. Иначе все это бессмысленно.
Светлый усмехнулся и покачал головой.
- Ты выносишь мне мозг, Вань. На самом деле. Я уже говорил. И это не преувеличение, блядь, ни разу, – и добавил без перехода: - Я не сказал, потому что это мое дерьмо. Личное. Мне из него и выбираться.
- Ты сказал Мартиросяну, - не претензия. Факт.
- Я знаю Гарика тысячу лет, - негромко пояснил Светлый. – Мы вместе пили дешевый кофе из одноразовых стаканчиков, снимали по объявлениям замызганные квартиры и спали на продавленных матрасах, кишащих клопами. Мы вместе поднимались, перелопачивая тонны грязи. Вместе вынашивали очередной проект, подгоняя друг друга. Потому что иначе нам элементарно нечего было жрать. Это Гарик, Вань. Ты – другое. Я не хочу скидывать это на тебя. Только не на тебя. Тебе это не нужно.
- Честно? Ты не знаешь, что мне нужно, Сереж.
- Что? – почти рявкнул он. – Чтобы я в четыре утра начал жаловаться на свою семейную жизнь? После корпоратива – самое оно! Ты мало наслушался?
- Не корпоратив. Вообще – не работа, - тихо отозвался Ургант.
Светлый улыбнулся. Коротко, но искренне.
- Все-таки ментовка?
Нужно было соврать. Хотя… Кому нужно? Он устал врать. Он просто устал. Поэтому отчетливо проговорил, глядя прямо в глаза:
- Я трахал какого-то пацана, Сереж. Не то чтобы я сильно устал.
Мгновенная тишина. Почти абсолютная. Словно щелкнули невидимым тумблером, и во всем городе вырубило звук. Тогда не осталось ничего.
Светлый откинулся на спинку и медленно провел руками по лицу.
- Охуенное признание, - глухо выдохнул он и, хмыкнув, отстраненно добавил, рассматривая его со странным удивлением: - Зачем?
- Какие-то проблемы? – жестко уточнил Ургант.
- Только одна, - медленно, в никуда. – Ты.
Вот и выяснили.
- Мне уйти?
- Это что-то изменит?
- Нет?
- Нет, Вань, - безразлично отозвался Светлый. – Давно?
Хотелось выпить. Теперь – нестерпимо. Но он пожал плечами и спросил:
- Принципиально?
- Да нет. Просто интересно.
- Полгода.
Светлый только кивнул, проговорив:
- На самом деле – зачем? Урок дружеской откровенности? Тогда я усвоил…
- Усвоил? – с кривой ухмылкой перебил Ургант, сжимая кулаки. – Ты ни хера не усвоил, Сереж. И не понял ни хера. Я хочу тебя. И «тебя» здесь определяющее слово. Мне ты, милый мой, нужен. С разговорами, разводами, заебами. Похуй. Сути это все равно не меняет.
Светлый не произнес ни слова. Внимательно смотрел на него, пытаясь понять. И вот оно. Снова. То самое принятие, которое с ног на голову переворачивало привычный устой, разрушало все, что ты выстраивал на протяжении многих лет. Тебя самого.
Но он должен был сказать. Просто не мог иначе. И пусть на этом все, он был согласен. Расставлять точки – это тоже оттуда, из детства, которое он уже и не помнил. От отца, которого не мог отпустить. Хотя… И простить не мог. Никогда. Может быть, просто не хотел.
Телефон пробил их тишину насквозь, разметал в клочья. Реальность снова обрела звуки и навалилась неподъемным грузом, который нужно было нести.
Светлый, наконец, отмер и потянулся к карману, отпустив его взгляд.
- Да, - резко произнес он, закрывая глаза.
Теперь можно было идти.
Он поднялся и, бросив на него последний, короткий взгляд, отвернулся, шагнув в широкий проход.
Глухой шум отодвигаемого стола, и рука коснулась талии, останавливая; с силой потянула назад, предотвращая возможное сопротивление. Светлый остановился вплотную, стальной хваткой прижимая к себе.
- Я слышу, - хрипло произнес он прямо в ухо.
Ургант медленно выдохнул и сглотнул. Обоняния коснулся слишком знакомый запах – легкий, чуть солоноватый, с примесью сигаретного дыма. Его запах. И рваный стук сердца, работающего на опережение. Он ощущал его всем телом…
- Прости, Борь, я не могу сейчас, - произнес Светлаков, лбом упираясь в его затылок. – Нет, не поеду… Я знаю, что договаривались. Не сегодня, Борь. Может быть, завтра… – Он тяжело вздохнул, затопив шею горячим дыханием. – Да, я спущусь… Не важно, где я. Несколько минут, хорошо?
Он опустил руку с телефоном, мимолетно коснувшись его пальцев, прошептал:
- Подождешь меня? Я только бумаги заберу.
Ургант несколько раз моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Не кивнул – коротко отозвался:
- Внизу.
Они стояли неподвижно, дышали в унисон. Бесконечную минуту, может быть, две. А потом, на мгновение усилив хватку, Светлый отстранился и прошел мимо, ни разу не оглянувшись назад.
Скинуть с себя оцепенение оказалось самым сложным. Мозг функционировал в автономном режиме, не выдавая никаких мыслей. Бешено стучало сердце, а под кожей вскипал адреналин.
Ургант на полном автомате расплатился с менеджером и только тогда окинул взглядом широкий прямоугольник террасы. Страха не было. Не было даже интереса. Отстраненное любопытство, не больше.
Нет, они не были одни. Но он знал наверняка – их не могли видеть. Хотя это ничего не меняло.
Никакого здравого смысла. Он там, где всегда хотел оказаться – на грани безумия. И никто не вправе отобрать то, к чему он шел слишком долго.
Ургант отвернулся и, не торопясь, спустился вниз. Выбрался на улицу, кивнув охраннику, и остановился на широком крыльце.
Надвигалась гроза. И ему это нравилось. Нравилась звенящая тишина здесь, снаружи, и мощный гул, идущий изнутри.
Несколько минут, может быть, пять, и сквозь шум он отчетливо расслышал чужие шаги.
Светлый остановился позади и негромко произнес:
- На моей?
- Без разницы, - искренне ответил Ургант и обернулся назад. Он надеялся разглядеть хотя бы что-то, но не успел увидеть ничего. Светлаков быстро отвернулся и быстрым шагом спустился по лестнице.
В Audi привычно пахло пылью и кожей. Никаких примесей, кроме едва уловимого аромата парфюма.
Светлый завел двигатель и посигналил преграждавшей путь десятке с подсвеченной шашкой. Выехав с плотно заставленной парковки, развернулся через двойную сплошную, резко разгоняясь на почти пустой дороге.
Никаких разговоров о том, куда они едут. Это не имело никакого значения. Они приедут – вот, что было главным.
Мимо проносился ночной город. Психоделическим размазанным пейзажем. Но живым, настоящим, слишком знакомым.
И было хорошо. Совершенно абсурдно, но вполне однозначно. Странное ощущение предвкушения, настойчиво звенящего внутри. Одновременно – парадоксального уюта. Ситуативной правильности всего происходящего. Он боялся разрушить ее, растоптать. Поэтому даже не шевелился, откинувшись на сидении и глядя в лобовое стекло.
На этот раз трель входящего вызова заставила его вздрогнуть. Светлый потянулся к трубке и, мельком взглянув на дисплей, нажал на прием, перехватывая руль одной рукой.
- Говори, - произнес он, щуря глаза.
- … Это что-то меняет?...
- … Тогда не задавай глупых вопросов…
Медленный выдох.
- … Я не дома сейчас, Насть. Я завтра тебе перезвоню…
- … Не интересно…
- … Я не могу сейчас разговаривать, извини. – И отчеканил, резко притормаживая на очередном перекрестке. – Не знаю, ближе к вечеру, не раньше. До завтра, Насть…
Он заблокировал экран и убрал телефон обратно, не отрывая от дороги пристального взгляда. Тронулся также резко, до максимума выжимая педаль газа. Все также не говоря ни слова.
- Я думал, ее зовут Катя, - наконец проговорил Ургант. Не слишком задумываясь. Просто ему нужно было избавиться от этой тишины. От этого тяжелого молчания, кишащего теперь целым ворохом вопросов, на подавляющее большинство которых он не захочет узнать ответы.
- Закуришь мне? – негромко попросил Светлый. – Сигареты в бардачке.
А даже если захочет, скорее всего, не узнает.
Полупустая пачка нашлась практически сразу: где-то между толстыми папками, измятой страховкой и разбросанными дисками. Мальборо с пластмассовой зажигалкой внутри.
Ургант достал сигарету, зажал ее губами и щелкнул колесиком. В пустую. Ржавый металл карябал пальцы, но огня не давал. Не давал даже искры. Ему удалось прикурить только с пятого раза, и, затянувшись, он протянул сигарету влево.
Светлый перехватил ее у основания, едва коснувшись теплыми пальцами, и поднес ко рту, жадно закуривая. Приоткрыв окно, он медленно выдохнул широкую струю и произнес:
- Ее Настя зовут.
Ургант усмехнулся.
- Я уже осознал. – И добавил, забирая у него сигарету: - Стюардесса по имени Настя. Почти классика жанра.
Едкий дым почему-то разъедал глаза. Хотя… Сколько он уже не спал?
- Она не стюардесса, Вань, - обронил Светлый, кидая на него короткий взгляд, словно подачку.
- Нет? – почти весело, открывая окно и скидывая пепел.
- Нет.
Сигарета снова отправилась к Светлакову.
- Только не говори мне, что начинающая актриса. Навряд ли я поверю.
- Зря, - отчетливо и жестко.
- Серьезно? – фыркнул, не сдерживаясь. – Ну, поздравляю, блядь. С открытием нового таланта. – Его несло на поворотах, но было похер. – И как оно?
- Заебись, - отрезал Светлый, выкидывая окурок, и мазнул по нему злым, острым взглядом. – Еще вопросы?
- Чем она лучше Юльки, твоя украинская принцесса, а, Светлый? – ухмыльнулся Ургант, оборачиваясь к нему всем корпусом, заглядывая в лицо.
Светлаков выдохнул и тихо процедил:
- Ты нихуя не знаешь.
- Тогда просвети, - предложил он. – Что ж ты, Сережа, с другом-то не поделишься? Ну? О талантах ее в искусстве. Высоком и не очень.
- Пошел ты, - проговорил зло, сильнее сжимая руль. Еще немного, и он услышит треск.
Ургант кивнул и откинулся назад, не стирая с лица улыбки.
- Я пойду. Пойду. Только ты машину останови, Светлый…
Резкий визг тормозов, и Audi кинуло юзом, пришпилив у обочины. Их качнуло вперед, и Ургант в последний момент успел перехватить широкую ручку, чтобы не встретиться лбом с приборной панелью.
Светлый заглушил двигатель и с силой саданул по рулю.
Где-то за ними возвышалась громада «Октября», впереди уже виднелись огни Тверского. А здесь, на выцветшем пустыре, одном из тысяч таких же, затерявшихся в самом центре мегаполиса, они вдруг оказались одни. Посреди непроницаемой тишины. Неестественного безмолвия. Краха урбанистических идеалов, воспеваемых до рези в горле.
Редкое счастье.
Которое пугало…
Еще один удар отозвался гулким эхом.
И тогда стало все равно. Плевать на исход, на придуманные не им правила, на внушаемые с детства приличия, на модель поведения, в которую он никак не мог вписаться.
Это все тот же замкнутый круг. Он устал искать из него выход.
Светлый обхватил руль и опустил голову на скрещенные руки.
- Можешь начинать ловить такси, - донеслось без эмоций, приглушенно и устало.
- А если поймаю? – почти с интересом. – Что тогда?
- Можешь валить. На все четыре стороны. Найти себе новую задницу. Две задницы. Пять…
Усмешка вышла кривой.
- Ты меня не услышал? – тихо спросил Ургант, уже не различая в этом хоть какого-то смысла.
Светлаков медленно выпрямился и посмотрел на него в упор.
- Ты нихуя не знаешь, - твердо повторил он.
- Я не умею читать мысли.
- Предлагаешь исповедаться?
- Да, если это что-то изменит.
- Например? – с сарказмом уточнил Светлый.
- Ты все-таки услышишь.
Светлаков медленно покачал головой и произнес:
- Я услышал. – Ебаным признанием. Не подачкой. Ни разу.
- И?
- И нихера, - он хмыкнул и отвернулся. – Едем дальше.
Двигатель утробно заурчал в плотной тишине, и Audi вынесло на проезжую часть. А столбы пыли еще долго оседали в серой темноте.
Ургант легко улыбнулся и откинулся назад, закрывая глаза.

***

За прошедшие пять лет он был здесь дважды: на Рождество одиннадцатого и весной двенадцатого. Но помнил этот запах до сих пор. Кажется, так пах домашний уют. Странный, ему не знакомый. Уют, привезенный с собой из провинциальных застроек названного Екатеринбурга. Он отличался от привычной ему среды обитания по каждому из пунктов. Противоречил и лично задевал. Цеплял диссонансом с идеалами, которые он выстраивал вокруг себя последние десять лет.
Потому что предпочитал широкие пространства, зацикленные на своей монохромности, минимальную заполненность острых углов и выжигающий сетчатку свет. Здесь все было по-другому, поэтому приходилось каждый раз настороженно оглядываться и пытаться не выводить ассоциативных цепочек.
Потому что – дом. Потому что – детство. Потому что – хорошо. Здесь, черт возьми, было хорошо. И ему здесь нравилось. Нравился этот ненавязчивый запах – запах Светлого; нравилась видимость беспорядка; нравилось незамысловатое детское искусство, развешанное по стенам, и дешевые заграничные сувениры.
Нравилось ощущение этой правильности в антураже неприемлемого и где-то безвкусного.
Здесь хотелось быть, но в этом не хотелось признаваться…
- Ургант, ты определись. Либо туда, либо сюда.
Он окинул взглядом залитый желтым светом коридор и медленно переступил порог. Рубикон? Тоже у каждого свой.
- Водки нет. Кофе тоже, - Светлаков скинул туфли и прошел вглубь квартиры.
- Виски? Кефир? – крикнул ему в спину.
- Вода и растительное масло. Максимум, - донеслось из соседней комнаты.
Щелкнув выключателем, Ургант неторопливо дошел до кухни. Прислонившись к косяку, он пожал плечами, наблюдая за тем, как Светлаков жадно глотает воду.
- Что с закромами, батька?
Светлый отставил бокал и с силой потер лицо, проговорив:
- Разорены, опустошены, уничтожены.
- Иго?
- Юлька, - выдохнул он, рассматривая черную прорезь окна. И, помолчав, добавил: - Убралась и уехала. Как раньше уезжала к родителям на выходные. Только теперь вот… на совсем уехала. Вместе с вещами.
Ургант не хотел задавать вопросов, потому что ответы все равно ничего не меняли. Но произнес, глядя все в ту же непроницаемую темноту за окном:
- Почему?
Светлый пожал плечами и медленно ответил:
- Она устала терпеть, а я устал извиняться. Даже тогда, когда не за что было, я по привычке прощения просил. Так, на всякий случай. И домой возвращаться не хотел. Не за чем было. Но каждый раз приезжал. Потому что – Настёна. Потому что не мог так. Бросить все запросто. Но ходил и думал: зачем? Зачем все это? Семья – это другое. Не то, что сейчас. Я знаю. Потому что было оно. Когда-то было. Только ушло. А я не заметил – занят был. Прожектором, Ёлками, Рашей. Не ими. Не ей. Уже давно нет. Ага…- Он обернулся и выдал кривую пластмассовую улыбку. – Тобой, Ургант. Рожей твоей. Ухмылочкой вечной. Ты звал, а я шел. И думал все: куда ж, блядь, придем-то мы? Такою дружною толпой. Сюда? Тогда на месте мы, Ургант. Можешь снимать пиджак.
Он замолчал и снова отвернулся.
Здесь было холодно и не пахло живым. Не пахло ничем. Пустотой и ржавчиной.
- Ты меня винишь? – хрипло спросил Ургант. Он передернул плечами и спрятал руки в карманы брюк.
Глухая усмешка.
- А есть за что, Вань?
Снова эта игра. Он знал правила.
- Нет?
- Нет. - Светлый покачал головой и задумчиво посмотрел в ответ. – Потому что не думал, что мы дойдем.
- А мы дошли?
- Мы еще не определились?
- Относительно меня – да.
Светлаков хмыкнул и негромко поинтересовался:
- Ты хочешь, чтобы я произнес это вслух?
- Если ты хочешь произнести это вслух, - легко отозвался Ургант.
- Публичное признание, Иван Андреевич? Или приватно договоримся? – В его голосе звучала улыбка. Впервые за слишком длинную ночь.
Ургант привычно ее отзеркалил, как зеркалил ее всегда. Предложил:
- Прожектор? Сто тридцать второй? Третья камера?...
Расслабленный взгляд смыло волной. Между ними легло почти физически ощутимое напряжение. И Урганта прошибло ознобом.
Светлый резко отвернулся и глубоко вздохнул, двумя руками упираясь в подоконник. Тишина и тягучее ожидания – удара, он отчетливо это ощущал. Знал наверняка. Не знал только с какой стороны. И готов не был. Не сейчас…
- Не будет больше Прожектора, Вань, - произнес он, тщательно выговаривая каждое слово. – Закончился весь. Вышел.
Что ж… Один-один. Он тоже умел удивлять.
Ургант закрыл глаза и медленно кивнул.
- Когда узнал, Светлый? – спокойно спросил он. Выдержав ненужную, слишком длинную паузу, но тона не изменив. Внутри было пусто и оглушительно тихо. Так, как и должно было быть.
Светлаков убрал ладони с покрытого пыльными разводами пластика. Обернулся, бросив упрямый, злой взгляд.
Было плевать.
- Я жду, - негромко напомнил Ургант, оторвавшись от косяка. Пальцы привычно потянулись к карману, но неожиданно наткнулись на пустоту.
- Почти месяц, - твердо, глядя прямо в глаза.
Ургант снова кивнул, принимая, и, сжав ледяные ладони, развернулся, погружаясь в полумрак длинного коридора. Ближе к выходу. К долгожданной свободе.
- Ургант… - донеслось резко, вышибая предохранители и пробки.
А он только крепче сжал кулаки, сложив улыбку, растянувшую непослушные губы. Хотелось рассмеяться, но не осталось сил.
На ощупь отыскав замок, только проговорил, выкручивая неудобную ручку:
- Пошел ты.
Он услышал звук приближающихся шагов в последний момент. Наверное, поэтому и не успел среагировать, - его со всей силы приложило о дверь, на мгновение вышибив дух.
- Не так быстро, Вань - надрывно выдохнул Светлый в миллиметре от его лица. Он надежно вжимал его в стальную пластину, навалившись всем телом и крепко перехватив запястье на провернувшемся замке. – Не так быстро…
Сил вырываться не было. Не было и смысла. Патовая ситуация – они всего лишь заходили на новый круг.
Ургант судорожно вздохнул и расслабился, лбом прислонившись к прохладному металлу.
Горячее дыхание коснулось виска, и Светлый глухо прошептал, свободной рукой опираясь на дверь рядом с его лицом:
- Куда ты постоянно бежишь, Ургант? Блядь, ну куда ты постоянно бежишь… - рваный вдох, и он прижался плотнее, коротко мазнув губами по щеке. Быстро заговорил, словно боялся, что не успеет или передумает: – Я устал, Ургант. Как сука последняя устал. Ты и представить себе не можешь. Они же обложили меня со всех сторон, в угол загнали с разводом этим. Я за два месяца столько о себе наслушался, сколько за всю жизнь не услышал. Каждый первый же с грязью меня смешать пытался. Втоптать, блядь, советами своими, нравоучениями вечными. Ненавижу… А тут Артур со своим предложением … Не было у нас выбора, Ургант, веришь ты или нет. Иногда его просто не дают. Приходится расставлять ноги и получать удовольствие. И каждый раз зубы сжимать, чтобы по роже очередной не въебать, размышляя о том, мудак ты или у тебя еще есть шанс.
Он замолчал, так и не двигаясь с места, все еще надежно закрывая его от черной глыбы осознания, подвешенной над самой головой.
Ургант немного повернул голову и тихо произнес, не открывая глаз, кожей ощущая тепло чужой ладони:
- И как, он есть?
- Это ты мне скажи, - едва слышно ответил он и опустил голову, осторожно поцеловав в основание шеи.
Из легких вышибло воздух. Низ живота скрутило тугим узлом, и Ургант крепче сжал пальцы, глотая непроизвольный хрип. Никакой угрозы осознания. Вообще ничего, кроме белых кругов перед глазами и сухих горячих губ.
Еще один аккуратный поцелуй, и Светлаков отстранился, не убирая рук. Прошептал:
- Все-таки мудак, - констатацией факта, которая не меняла ничего.
Ургант медленно высвободил ладонь из теплых пальцев и обернулся к нему.
- Плевать, - выдохнул он, подаваясь вперед.
Поцелуй отдавал пьяным безумием. Грязный, развязный, когда не хватало воздуха и заканчивались мысли. Язык, зубы, глухой стон. Вкус, который он пытался распробовать; запах, который пытался распознать.
Ургант шагнул назад, потянув его на себя, спиной упираясь в спасительную дверь, и запрокинул голову, подставляя шею под жадные поцелуи. Чужие ладони скользнули под пиджак, задирая футболку, и кожи коснулся холодный воздух. Ургант выпрямился в струну, почувствовав, как пальцы прошлись вверх по позвоночнику и медленно спустились вниз, забираясь под ремень.
Темнота вокруг теперь казалась выцветшей, но он все равно не пытался ничего разглядеть. Потому что тактильные ощущения зашкаливали, напрочь смывая стойкое ощущение реальности. Потому что задыхался, кусая губы, всем телом ощущая влажные прикосновения. Зарывался в короткие волосы и все плотнее прижимал к себе, вжимаясь бедрами, грудью, повторяя его до последнего изгиба.
Когда Светлый поднял голову и нашел его губы, целуя сильно и глубоко, Ургант дернул пряжку, пытаясь справиться с незнакомым ремнем.
- Не здесь, - оторвавшись, хрипло пробормотал Светлаков и, покачав головой, повторил: - Не здесь.
Он перехватил его руку, крепко сжимая запястье, и быстро пошел по коридору. Ровно через пять шагов они свернули направо. Щелкнул выключатель, и тесную спальню затопило тем самым желтым светом.
Ургант несколько раз моргнул и перевел взгляд на Светлого. Он не шевелился, прямо смотрел в ответ. Ждал, так и не ослабив хватку. А потом неожиданно хмыкнул и, разжав ладонь, потянул с себя пуловер.
- Мы все еще думаем или уже решили? – спросил он, отбрасывая свитер на низкую спинку.
- Уже решили, - не задумываясь ответил Ургант, внимательно наблюдая за тем, как он щелкает пряжкой, ловко вынимая из шлевок ремень.
- Тогда чего ждем, Вань? – добавил с усмешкой, откидывая брюки и медленно опускаясь на кровать. – Новых откровений?
Ургант отмер и покачал головой, наконец отрывая от него взгляд.
- Избавь, - произнес он, скидывая пиджак. Вслед за ним на пол полетела футболка. Перешагнув через смятый ком, коленом уперся в прогнувшийся матрас и, задержав дыхание, осторожно опустился сверху.
Ладони тут же легли на спину. Светлаков едва заметно выгнулся навстречу и согнул ноги в коленях, крепко сжав его бедра. Сомкнутыми губами провел по шее и, выдохнув, прошептал, все еще касаясь кожи:
- Я хочу.
Ургант подавил неуместный, скорее всего, нервный смешок, и глухо проговорил, не поднимая головы, лбом упираясь в сбившийся плед:
- Я чувствую.
А вот Светлый не сдержался. Вздрогнув от неслышной усмешки, отозвался, осторожно вырисовывая что-то подрагивающими пальцами:
- Тогда отомри. Иначе все закончится без тебя.
- Я… - начал он. Хотя понятия не имел, как закончить.
Да и не нужно было. Ни слов, ни объяснений.
- Я уже понял, Вань. Ага? Я тоже. Но как бы поздно уже. Поэтому…
Ургант приподнялся на одной руке, всматриваясь в его лицо. Он вжался сильнее и чуть сместился в сторону, находя точку опоры.
Светлаков тяжело сглотнул и с трудом проговорил:
- Это мы. Поэтому, делай. Если что, блядь, переделаем.
Это была дерьмовая логика. Хуже, чем когда-либо раньше. Но Урганта отпустило. Он кивнул и сделал так, как хотел, больше не задумываясь и не загоняясь – поднял его под себя и, наконец, взял то, что было ему нужно.
Его самого.
Потому что на самом деле все просто. Всегда было и всегда будет.
Просто.
И если ты что-то хотел сказать – скажи. Иначе тебя не услышат. Это закономерно, но часто недоступно пониманию. Страх заслоняет собой все. И ты ждешь. Ждешь самого себя. Но чаще всего так и не можешь дождаться. А если все же… Черт, нет таких слов, чтобы передать. Их не придумали до сих пор. Когда долго идешь, не видя перед собой ничего, идешь на чистом упрямстве и незнакомой надежде, которая вспыхивает и исчезает, оставляя после себя лишь бесцветную пустоту. А потом заворачиваешь за угол и упираешься в очередную стену. Но уже без надежды. Вообще без всего. С разодранными ладонями и выцветшим взглядом. Так случается, когда ждешь какой-то счастливой случайности. Вопреки, но изо всей силы. Ждешь и упрямо переставляешь ноги. А потом скупо улыбаешься и решаешь обернуться – ты просто прошел мимо и не увидел единственный выход. Потому что бежал слишком быстро и зациклен был только на нем. Не на себе. А выход – это ты. Всегда им был и всегда им будешь.

***

Они лежали в темноте, а где-то на самом краю горизонта уже пробивался рассвет.
Светлаков курил, устроив голову на жесткой спинке; медленно выдыхал дым в сизую пустоту у себя над головой и привычно щурил глаза, глядя в потолок.
На этот раз тишину можно было потрогать пальцами. Но Урганту лень было протягивать руку. К тому же, он давно к ней привык. Поэтому сидел напротив, подложив под спину подушку, и рассматривал широкий прямоугольник окна. Если бы под рукой был айпэд, валявшийся сейчас где-то в заброшенном ровере, он написал бы всего два слова: «Может статься…».
Хотя уверен не был. Не-а. Не сейчас.
И это вымораживало изнутри.
- Я в Юрмалу завтра собираюсь, - негромко произнес Светлый. Он опустил руку и скинул пепел в уродливое блюдце на полу. Явно из заграничных. – Поедешь со мной?
Ургант перевел на него взгляд, рассматривая заострившийся профиль.
- Нет, - просто ответил он. И добавил единственную правду: - Если ты забыл, я не начинающая актриса Настя, которую ты трахаешь, Сереж.
Светлаков повернул голову, посмотрев на него впервые за последние полчаса.
- Да, - тихо отозвался он, выдохнув дым. – Потому что здесь ты трахаешь меня.
Они, блядь, снова свернули не туда. Или просто стояли на месте. Разобрать было сложно. Но итог все равно был один. Нулевой по каждому из пунктов.
Похер. Потому что он уже здесь. Этого вполне достаточно.
Ургант откинул голову и протянул руку, легко касаясь его голой ступни. Странно то, что это было почти естественным. Он для него был почти естественным. Само собой разумеющимся. И это не переставало удивлять.
- Могу Питер предложить, - сказал он и медленно провел рукой вниз, обхватывая лодыжку. – На все выходные. Я, ты и старая дача.
Светлый долго наблюдал за неторопливым движением пальцев, рассеянно вращая еще одну пластмассовую зажигалку, а потом резко отвернулся и затушил сигарету.
- Принято, Ургант, - бросил он, поднимаясь одним рывком, и, перехватив его ладонь, на какое-то мгновение переплел пальцы, улыбаясь самому себе. Спросил, вскидывая взгляд: - Спим?
- Спим, - не сразу кивнул он. Пододвинулся, освобождая место, и неловко опустился на спину.
Светлый лег рядом, почти вплотную; расправил сбившееся одеяло и потянул его вверх, накрывая их обоих. Повернулся на бок и, лицом зарывшись в подушку, помедлил, но все-таки опустил сверху руку. Снова естественно. Будто делал так тысячи раз.
Ургант слышал шорох его дыхания. И стук собственного сердца в ушах, которое наращивало ритм, отыгрываясь за месяцы вынужденного простоя.
Завтра? Наступит.
Без Прожектора и великолепной четверки. Тесной гримерки, одной на всех, и запаха Сашкиного кофе. Это было. И это было их. И останется навсегда только их. Часть жизни, снова – одна на всех, только разделенная на четверых.
Что такое жизнь, разделенная на двоих? Та, другая жизнь. За железным занавесом и колючей проволокой по периметру? Жизнь, которую нужно прятать и оберегать.
Он не знал. И представить не мог. Но уже сейчас не обменял бы ни на что другое. Только не ее. Он готов был строить, терпеть неудачи, падать и снова вставать. Сейчас он готов был ко всему. Но за одну надежду на то, что принимало очертания впереди, готов был пройти весь этот путь заново.
Он готов был попытаться. Он этого хотел…
Светлый глубоко вздохнул и сонно произнес:
- Ургант, я оглохну сейчас.
- Я молчу, - отозвался он на полном серьезе, но закусил губу, пряча улыбку.
- Помнишь ту шутку? Ты слишком громко думаешь, - беззлобно проворчал Светлаков.
Ургант фыркнул и повернулся на бок, удерживая его руку локтем.
- Уже молчу, спящая красавица, - тихо проговорил он.
- Такая редкость, Вань. Я, блядь, тронут, – прошептал Светлый и, придвинувшись ближе, вжался лицом в его спину, обжигая дыханием.
Осознание накрывало постепенно. А внутри медленно оседала эйфория, оставляя после себя звенящее спокойствие. Непробиваемую уверенность в дне, который уже настал. Потому что…
Они будут.
Они уже есть.

конец.


URL записи

@темы: Иван Ургант, ППХ, Прожекторперисхилтон, Сергей Светлаков, Слэш, Фанфикшн